Неточные совпадения
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, —
подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего,
нужно отсюда убираться поскорей».
«Это, однако же,
нужно ему сказать», —
подумал Чичиков и, пришедши к полковнику, объявил, что у него каша и никакого толку нельзя добиться, и комиссия построений ворует напропалую.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже
думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Очарованный проситель возвращался домой чуть не в восторге,
думая: «Вот наконец человек, каких
нужно побольше, это просто драгоценный алмаз!» Но ждет проситель день, другой, не приносят дела на дом, на третий тоже.
«Вот тебе на!» —
подумал Чичиков. Платонов ничего на это не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко.
Нужно было остаться.
— Рассказывать все по порядку, как это вдруг тогда началось, вряд ли
нужно, — продолжал Порфирий Петрович, — я
думаю, даже и лишнее.
— Хорошо, — сказал Тарас и потом,
подумав, обратился к козакам и проговорил так: — Жида будет всегда время повесить, когда будет
нужно, а на сегодня отдайте его мне. — Сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли козаки его. — Ну, полезай под телегу, лежи там и не пошевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида.
— А я, ей-богу,
думал, что это сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай, какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только на палец прибавить, то и полковник!
Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!
«Вот ничего и нет! Вот он взял назад неосторожное слово, и сердиться не
нужно!.. Вот и хорошо… теперь покойно… Можно по-прежнему говорить, шутить…» —
думала она и сильно рванула мимоходом ветку с дерева, оторвала губами один листок и потом тотчас же бросила и ветку и листок на дорожку.
«Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего не
нужно», — с недоверчивостью к себе
думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Он подбирался к нему медленно, с оглядкой, осторожно, шел то ощупью, то смело и
думал, вот-вот он близко у цели, вот уловит какой-нибудь несомненный признак, взгляд, слово, скуку или радость: еще
нужно маленький штрих, едва заметное движение бровей Ольги, вздох ее, и завтра тайна падет: он любим!
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, —
думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то
нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
«Что ж это? — с ужасом
думала она. — Ужели еще
нужно и можно желать чего-нибудь? Куда же идти? Некуда! Дальше нет дороги… Ужели нет, ужели ты совершила круг жизни? Ужели тут все… все…» — говорила душа ее и чего-то не договаривала… и Ольга с тревогой озиралась вокруг, не узнал бы, не подслушал бы кто этого шепота души… Спрашивала глазами небо, море, лес… нигде нет ответа: там даль, глубь и мрак.
Хлестаков. Ты растолкуй ему сурьезно, что мне
нужно есть. Деньги сами собою… Он
думает, что, как ему, мужику, ничего, если не поесть день, так и другим тоже. Вот новости!
Еще бывши женихом, он был поражен тою определенностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать в деревню, как будто она знала что-то такое, что
нужно, и кроме своей любви могла еще
думать о постороннем.
«Ничего, ничего мне не
нужно, кроме этого счастия, —
думал он, глядя на костяную шишечку звонка в промежуток между окнами и воображая себе Анну такою, какою он видел ее в последний paз.
Левин продолжал находиться всё в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что
думать и заботиться теперь ему ни о чем не
нужно, что всё делается и сделается для него другими.
Каждый раз, как он начинал
думать об этом, он чувствовал, что
нужно попытаться еще раз, что добротою, нежностью, убеждением еще есть надежда спасти ее, заставить опомниться, и он каждый день сбирался говорить с ней.
Он с усердием сделал это,
думая, что это для нее
нужно, и потом только узнал, что это он для себя готовил ночлег.
«
Нужно физическое движенье, а то мой характер решительно портится»,
подумал он и решился косить, как ни неловко это будет ему перед братом и народом.
Кити видела, что с мужем что-то сделалось. Она хотела улучить минутку поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав, что ему
нужно в контору. Давно уже ему хозяйственные дела не казались так важны, как нынче. «Им там всё праздник —
думал он, — а тут дела не праздничные, которые не ждут и без которых жить нельзя».
Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожидал, — письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата, в которой говорилось, что
нужно переговорить. Вронский знал, что это всё о том же. «Что им за делo!»
подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой. В сенях избы ему встретились два офицера: один их, а другой другого полка.
Этот ужас смолоду часто заставлял его
думать о дуэли и примеривать себя к положению, в котором
нужно было подвергать жизнь свою опасности.
— Да, — сказал Алексей Александрович и, встав, заложил руки и потрещал ими. — Я заехал еще привезть тебе денег, так как соловья баснями не кормят, — сказал он. — Тебе
нужно, я
думаю.
Он
думал это и вместе с тем глядел на часы, чтобы расчесть, сколько обмолотят в час. Ему
нужно было это знать, чтобы, судя по этому, задать урок на день.
Кити с гордостью смотрела на своего друга. Она восхищалась и ее искусством, и ее голосом, и ее лицом, но более всего восхищалась ее манерой, тем, что Варенька, очевидно, ничего не
думала о своем пении и была совершенно равнодушна к похвалам; она как будто спрашивала только:
нужно ли еще петь или довольно?
— Тебе это
нужно для детей, а обо мне ты не
думаешь? — сказала она, совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: «для тебя и для детей».
— Папа сейчас мне начал говорить… мне кажется, он
думает только, что мне
нужно выйти замуж.
— Да, — краснея за священника, отвечал Левин. «К чему ему
нужно спрашивать об этом на исповеди?»
подумал он.
«Неужели будет приданое и всё это?—
подумал Левин с ужасом. — А впрочем, разве может приданое, и благословенье, и всё это — разве это может испортить мое счастье? Ничто не может испортить!» Он взглянул на Кити и заметил, что ее нисколько, нисколько не оскорбила мысль о приданом. «Стало быть, это
нужно»,
подумал он.
Для чего она сказала это, чего она за секунду не
думала, она никак бы не могла объяснить. Она сказала это по тому только соображению, что, так как Вронского не будет, то ей надо обеспечить свою свободу и попытаться как-нибудь увидать его. Но почему она именно сказала про старую фрейлину Вреде, к которой ей
нужно было, как и ко многим другим, она не умела бы объяснить, а вместе с тем, как потом оказалось, она, придумывая самые хитрые средства для свидания с Вронским, не могла придумать ничего лучшего.
Левин слушал слова, и они поражали его. «Как они догадались, что помощи, именно помощи? —
думал он, вспоминая все свои недавние страхи и сомнения. Что я знаю? что я могу в этом страшном деле, —
думал он, — без помощи? Именно помощи мне
нужно теперь».
— Нет, не
нужно… да,
нужно, — сказала она, не глядя на него и краснея до корней волос. — Да ты, я
думаю, заедешь сюда со скачек.
Он был недоволен ею за то, что она не могла взять на себя отпустить его, когда это было
нужно (и как странно ему было
думать, что он, так недавно еще не смевший верить тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя несчастным оттого, что она слишком любит его!), и недоволен собой за то, что не выдержал характера.
У него была способность понимать искусство и верно, со вкусом подражать искусству, и он
подумал, что у него есть то самое, что
нужно для художника, и, несколько времени поколебавшись, какой он выберет род живописи: религиозный, исторический, жанр или реалистический, он принялся писать.
«И ужаснее всего то, —
думал он, — что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он
думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне
нужно всё спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что ж делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».
Я стал прощаться с нею, повторил ей мое обещание прислать ей лекарство, попросил ее еще раз хорошенько
подумать и сказать мне — не
нужно ли ей чего?
О многом
нужно было
думать Климу, и эта обязанность становилась все более трудной.
— Я
подумаю, — сказал Самгин и
подумал: «Кому-то
нужно, чтоб я уехал отсюда».
«Конечно, — старик прав. Так должны
думать миллионы трудолюбивых и скромных людей, все те камни, из которых сложен фундамент государства», — размышлял Самгин и чувствовал, что мысль его ловит не то, что ему
нужно оформить.
Ее ласковый тон не удивил, не обрадовал его — она должна была сказать что-нибудь такое, могла бы сказать и более милое.
Думая о ней, Клим уверенно чувствовал, что теперь, если он будет настойчив, Лидия уступит ему. Но — торопиться не следует.
Нужно подождать, когда она почувствует и достойно оценит то необыкновенное, что возникло в нем.
«Идиоты», — ругался он и
думал, что, пожалуй,
нужно уехать из этого города.
Она закрыла глаза, как бы вспоминая давно прошедшее, а Самгин
подумал: зачем
нужно было ей толкаться среди рабочих, ей, щеголихе, влюбленной в книги Пьера Луиса, поклоннице эротической литературы, восхищавшейся холодной чувственностью стихов Брюсова.
«В провинции
думают всегда более упрощенно; это нередко может быть смешно для нас, но для провинциалов
нужно писать именно так, — отметил Самгин, затем спросил: — Для кого — для нас?» — и заглушил этот вопрос шелестом бумаги.
«Как это все не
нужно: Лютов, Дуняша, Макаров… —
думал Самгин, отмахиваясь от агента. — До смешного тесно на земле. И однообразны пути людей».
— Нет, — сказала она. — Это — неприятно и
нужно кончить сразу, чтоб не мешало. Я скажу коротко: есть духовно завещание — так? Вы можете читать его и увидеть: дом и все это, — она широко развела руками, — и еще много, это — мне, потому что есть дети, две мальчики. Немного Димитри, и вам ничего нет. Это — несправедливо, так я
думаю.
Нужно сделать справедливо, когда приедет брат.
Не только Тагильский ждал этого момента — публика очень единодушно двинулась в столовую. Самгин ушел домой,
думая о прогрессивном блоке, пытаясь представить себе место в нем,
думая о Тагильском и обо всем, что слышал в этот вечер. Все это
нужно было примирить, уложить плотно одно к другому, извлечь крупицы полезного, забыть о том, что бесполезно.
Чтоб не
думать, он пошел к Варавке, спросил, не
нужно ли помочь ему? Оказалось —
нужно. Часа два он сидел за столом, снимая копию с проекта договора Варавки с городской управой о постройке нового театра, писал и чутко вслушивался в тишину. Но все вокруг каменно молчало. Ни голосов, ни шороха шагов.
— Ну, да! Ты
подумай: вот он влюбится в какую-нибудь девочку, и ему
нужно будет рассказать все о себе, а — как же расскажешь, что высекли?
— Для серьезной оценки этой книги
нужно, разумеется, прочитать всю ее, — медленно начал он, следя за узорами дыма папиросы и с трудом
думая о том, что говорит. — Мне кажется — она более полемична, чем следовало бы. Ее идеи требуют… философского спокойствия. И не таких острых формулировок… Автор…